Воспоминания

Член Союза театральных деятелей России, член Международного союза музыкальных деятелей, межрегионального Шаляпинского центра, вице-президент Международной Ассоциации  «Искусство народов мира», профессор кафедры режиссуры факультета культуры и искусства Омского гос.университета имени Ф. М. Достоевского         Борис Яковлевич Торик (1993-1995 гг - главный художник Башкирского государственного театра оперы и балета) многие годы дружил с основателем Башкирского ансамбля народного танца Файзи Адгамовичем Гаскаровым. Дружба эта не была безоблачной. Они ссорились, подолгу не разговаривали друг с другом, тяжело переживая разрыв. Скупились на похвалу и комплименты: к чему эта сентиментальность? Теперь, когда Гаскарова нет в живых, Торик выплескивает наружу свое восхищение этим самобытным, незаурядным человеком, «бунтарем, крикуном и поперечником». 
До сих пор, как дорогую реликвию хранит он кассету с голосом Гаскарова, где Файзи Адгамович рассказывает, как познакомился с ним: 
«Первый раз я увидел его в «Фаусте», в роли Мефистофеля. Поинтересовался, кто он, этот молодой бас, и в чьих костюмах выходит на сцену. Оказалось, в придуманных им самим. Он — и художник, и певец. Это показалось мне удивительным, взволновало. Как раз в тот момент я вынашивал замысел «Северных амуров». Мне нужны были костюмы — театральные, удобные в танце и реалистичные вместе с тем. Я предложил ему: «Слушай, Борис, давай попробуем с тобой башкирские танцы одеть!» Он сначала отнесся к этому с недоверием, но потом увлекся.
Вот эти шапки знаменитые с красным конусом. Мы долго спорили о тканях и цвете, пока он не придумал продернуть черные шнуры по красному фону. Я обрадовался. Таких шапок никогда не было, но они прижились, потому что в них есть и стиль, и реалистичность. Костюмы, созданные Борисом Ториком, запечатлены в книгах, фильмах, документах».
«Над «Северными амурами» мы работали целый год, — завершает рассказсвоего старшего друга Борис Яковлевич, — искали этот силуэт, который теперь стал хрестоматийным: летящая мужская фигура, увенчанная пышными мехами, с ярким развевающимся зеляном за плечами. Известный художник Мухамед Арсланов возмущался: «Не было у башкир таких шапок с хвостами!» Но искусство — это не краеведческий музей, главное — создать национальный характер. Ведь неспроста этот условный тип джигита так всем полюбился, что с тех пор кураисты, певцы, не говоря уж о танцорах, выходят на сцену в этих шапках и зелянах, накинутых на плечи, как чапаевская бурка, по-гаскаровски».
Борис Яковлевич считает что – «Годы, прошедшие в Уфе, навсегда остались в моем сердце, отзываясь нежностью воспоминаний и болью утрат. Уфа тех лет была городом большого искусства и больших людей. Многих, очень многих из них я знал близко. Мы были, может быть, наивны тогда, но искренни, романтичны и бесшабашны. О том, что Файзи в своем детдомовском детстве был просто классический хулиган, мне рассказал еще в 60-х Мухаммед Арсланов, в то время главный художник БГТОиБ. Они с Гаскаровым росли вместе. Он и познакомил нас. Гаскаров тогда уже пятый десяток доживал, был в расцвете таланта, славы, ансамбль его гремел по Башкирии и России, разъезжал по заграницам, что в партийные-то времена было редкостью великой. А власти его, руководителя, создателя, — держали на коротком поводке. Боялись гаскаровского нрава — взрывного, непредсказуемого. Он ведь не только в детстве, он всегда был хулиган и скандалист, но в том, знаете, есенинском смысле. Ершистый и задиристый, мало кого признающий и уважающий, бунтарь, крикун и поперечник. И из-за этого никогда не ладил с филармоническим начальством, мечтал о независимом положении для своего коллектива, но так и не дождался того, что сегодня нам кажется само собой разумеющимся. И в семье он пришел к полному краху — из-за той же необузданности своей, неистовой и разрушительной. В одном лишь он был неуязвим — в могучей силе своего художественного авторитета. Влияние Гаскарова было безгранично. Ведь он же и балет наш создал! Собрал по деревням чуть подросшую босоногую детвору, Саттарова, Насретдинову, Сафиуллина, — и повез в Ленинград, башкирскую студию открывать при Вагановском училище. Он же написал либретто «Журавлиной песни», нашел композитора Л. Степанова, и балет, который теперь является национальной эмблемой, был рожден. Ансамбль свой он вообще по крупицам собирал, из народных самородков, никаких училищ они не кончали, и когда им на смену пришли обученные танцоры с позициями в ногах и поставленными руками, что-то неповторимо самобытное — улетучилось. Гаскарова просто боготворили в Казани, где ему случалось работать, его именем там делалось все, беспрепятственно. В те времена сняли фильм о Файзи и его ансамбле — «Крылья души» — где сам Игорь Моисеев говорит о нем замечательные слова. Благодаря Файзи я, Борис Торик, стал популярен как башкирский художник. Зайдите в помещение Хорового общества, там хранится не менее тысячи моих эскизов к народным танцам. С Гаскаровым в его ансамбле работал поначалу художник Самигулла Калимуллин. Это он сделал «Самовар», «Три брата» и другие танцы. Потом подключилась Галия Имашева. Вслед за ней — я. Он многому научил меня, и не только потому, что был старше на двадцать лет. Он глубоко изучил башкирский быт, поездив с археологами по Башкирии, много знал и чутье, интуицию имел потрясающие. Любил повторять: «Национальное — в интернациональном». Сегодня эта фраза странно звучит, как ветхий школьный плакат 70-х, а для него она была полна живого и глубокого смысла. Гаскаров как никто знал башкирскую душу и как никто умел лепить ее образ. Его точный, принципиальный взгляд на национальное преображал любую материю в нечто подлинное, что мгновенно вызывало доверие народа. Он шикарно разбирался в тканях, в цвете, фактурах, умел распознать нужное сочетание из сотни комбинаций. На пороге ухода Гаскарова из ансамбля, мы делали другой классический образ, девичий танец — «Тапян», вроде русской «Березки». И крупно поссорились тогда. Разругались из-за какой то ерунды. Два года мы ходили разными дорогами. В 76-м у меня умер отец, я привез маму к себе. А она у меня интересным была человеком, знала толк в искусстве. Время от времени она ложилась в стационар, в министерскую больницу, как вдова персонального пенсионера. И там вдруг однажды оказался Гаскаров. Мама к нему прониклась: «Он очень просит тебя зайти в больницу». И вот прихожу — лежит на кровати, видит плохо, но узнает меня. «Боря, кому нужно, чтобы мы ссорились, только нашим врагам», — были первые его слова. Мы помирились и все пошло по-старому. Великий человек, перед которым многие робели и трепетали, имел чувственное сердце и умер в глубоком одиночестве. Он был личностью, — созидающей, незаменимой, способной раствориться в своем народе и выдать себя за одного многоликого творца. Имя его уже никогда не сотрется из народной памяти, — история об этом позаботилась».